Какой будет жизнь после войны

Жизнь в СССР после войны (1945-1953)

Трудности возвращения к мирной жизни усложнялись не только наличием огромных людских и материальных потерь, которые принесла война нашей стране, но и нелегкими задачами восстановления экономики. Ведь было разрушено 1710 городов и поселков городского типа, уничтожены 7 тысяч сел и деревень, взорваны и выведены из строя 31850 заводов и фабрик, 1135 шахт, 65 тыс. км. железнодорожных путей. Посевные площади сократились на 36,8 млн. га. Страна потеряла около трети своего богатства.

Война унесла почти 27 млн. человеческих жизней и это самый трагический ее итог. 2,6 млн. человек стали инвалидами. Население сократилось на 34,4 млн. человек и составило к концу 1945 г. 162,4 млн. человек. Сокращение рабочей силы, отсутствие полноценного питания и жилья вели к снижению уровня производительности труда по сравнению с довоенным периодом.

К восстановлению хозяйства страна приступила еще в годы войны. В 1943 г. было принято специальное партийно-правительственное постановление «О неотложных мерах по восстановлению хозяйств в районах, освобожденных от немецкой оккупации». Колоссальными усилиями советских людей к концу войны удалось восстановить промышленно производство на треть от уровня 1940 г. Однако в качестве центральной задачи восстановления страны встала после окончания войны.

Начались экономические дискуссии 1945-1946 г.г.

Правительство дало поручение Госплану подготовить проект четвертого пятилетнего плана. Были высказаны предложения о некотором смягчении нажима в управлении экономикой, о реорганизации колхозов. Был подготовлен проект новой Конституции. Он допускал существование мелких частных хозяйств крестьян и кустарей, основанных на личном труде и исключающих эксплуатацию чужого труда. В ходе обсуждения этого проекта звучали идеи о необходимости предоставлении больше прав регионам и наркоматам.

«Снизу» все чаще раздавались призыва к ликвидации колхозов. Говорили об их неэффективности, напоминали, что относительное ослабление государственного давления на производителей в годы войн дало положительный результат. Проводили прямые аналогии с новой экономической политикой, введенной после гражданской войны, когда возрождения экономики началось с оживления частного сектора, децентрализации управления и развития легкой промышленности.

Однако в этих дискуссиях победила точка зрения Сталина, заявившего в начале 1946 г. о продолжении взятого перед войной курса на завершение строительства социализма и построение коммунизма. Речь шла о возврате к довоенной модели сверхцентрализации в планировании и управлении экономикой, а одновременно и к тем противоречиям между отраслями экономики, которые сложились в 30-е г.г.

Героической страницей послевоенной истории нашей страны стала борьба народа за возрождение экономики. Западные специалисты считали, что восстановление разрушенной экономической базы займет не менее 25 лет. Однако восстановительный период в промышленности составил менее 5 лет.

Возрождение промышленности проходило в очень тяжелых условиях. В первые послевоенные годы труд советских людей мало чем отличался от труда в военное время. Постоянную нехватку продуктов, тяжелейшие условия труда и быта, высокий уровень заболеваемости смертности, объясняли населению тем, что долгожданный мир только наступил и жизнь вот-вот наладится.

Некоторые ограничения военного времени были сняты: вновь введены 8-часовой рабочий день и ежегодные отпуска, отменены принудительные сверхурочные работы. В 1947 г. была проведена денежная реформа и отменена карточная система, установлены единые цены на продукты питания и промышленные товары. Они были выше довоенных. Как и до войны, от одной до полутора месячных зарплат в год уходило на покупку облигаций обязательного займа. Многие рабочие семьи по-прежнему жили в землянках и бараках, а трудились порой под открытым небом или в не отапливаемых помещениях, на старом оборудовании.

Восстановление проходило в условиях резкого усиления перемещения населения, вызванного демобилизацией армии, репатриацией советских граждан, возвращением беженцев из восточных районов. Немалые средства уходили на поддержку союзных государств.

Огромные потери в войне вызвали нехватку рабочей силы. Выросла текучесть кадров: люди искали более выгодные условия труда.

Как и прежде, решить острые проблемы предстояло путем увеличения перекачки средств из деревни в город и развития трудовой активности рабочих. Одним из самых знаменитых починов тех лет стало движение «скоростников», инициатором которого был ленинградский токарь Г. С. Борткевич, выполнивший на токарном станке в феврале 1948 г. за одну смену 13-дневную норму выработки. Движение стало массовым. На некоторых предприятиях были предприняты попытки внедрения хозрасчета. Но для закрепления этих новых явлений не были приняты меры материального характера, наоборот, при повышении производительности труда понижались расценки.

Наметилась тенденция к более широкому использованию научно-технических разработок на производстве. Однако она проявилась главным образом на предприятиях военно-промышленного комплекса (ВПК), где шел процесс разработки ядерного и термоядерного оружия, ракетных систем, новых образцов танковой и авиационной техники.

Кроме ВПК, преимущество отдавалось также машиностроению, металлургии, топливной энергетической промышленности, на развитие которых уходило 88% всех капиталовложений в промышленность. Как и прежде, легкая и пищевая промышленность не удовлетворяла минимальных потребностей населения.

Всего за годы 4-й пятилетки (1946-1950) были восстановлены и вновь поострены 6200 крупных предприятий. В 1950 г. промышленное производство превысило довоенные показатели на 73% (а в новых союзных республиках – Литве, Латвии, Эстонии и Молдавии – в 2-3 раза). Правда, сюда были включены также репарации и продукция совместных советско-германских предприятий.

Главным творцом этих успехов стал народ. Его невероятными усилиями и жертвами были достигнуты, казалось невозможные экономические результаты. Вместе с тем свою роль сыграли возможности сверхцентрализованной экономической модели, традиционная политика перераспределения средств из легкой и пищевой промышленности, сельского хозяйства и социальной сферы в пользу тяжелой промышленности. Значительную помощь оказали и полученные с Германии репарации (4,3млрд. долларов), обеспечившие до половины объема установленного в эти годы промышленного оборудования. Труд почти 9 млн. советских заключенных и около 2 млн. немецких и японских военнопленных также внес свой вклад в послевоенное восстановление.

Ослабленным вышло из войны сельское хозяйство страны, продукция которого в 1945 г. не превышала 60% от довоенного уровня.

Сложная ситуация складывалась не только в городах, в промышленности, но и в деревне, в сельском хозяйстве. Колхозная деревня, помимо материальных лишений, испытывала острый недостаток в людях. Настоящим бедствием для деревни стала засуха 1946 г., охватившая большую часть европейской территории России. У колхозников продразверстке изымала почти все. Жители деревень были обречены на голод. В охваченных голодом районах РСФСР, Украины, Молдавии за счет бегства в другие места и роста смертности произошло сокращение населения на 5-6 млн. человек. Тревожные сигналы о голоде, дистрофии, смертности шли из РСФСР, Украины, Молдавии. Колхозники требовали распустить колхозы. Этот вопрос они мотивировали тем, что «жить так нет сил дальше». В своем письме к П. М. Маленкову, например, слушатель Смоленского военно-политического училища Н. М. Меньшиков писал: «…действительно жизнь в колхозах (Брянской и Смоленской области) невыносимо плохая. Так, к колхозе «Новая Жизнь (Брянской обл.) почти половина колхозников уже по 2-3 месяца не имеют хлеба, у части нет и картошки. Не лучшее положение и в половине других колхозов района…»

Государство, покупая по твердым ценам сельскохозяйственные продукты, компенсировало колхозам лишь пятую часть расходов на производство молока, 10-ю часть – зерна, 20-ю – мяса. Колхозники практически ничего не получали. Спасало их подсобное хозяйство. Но и по нему был государством нанесен удар: в пользу колхозов в 1946-1949 г.г. прирезали 10,6 млн. га земли из крестьянских приусадебных участков, и были значительно повышены налоги с доходов от продаж на рынке. Причем, торговать на рынке разрешалось лишь крестьянам, колхозы которых выполнили государственные поставки. Каждое крестьянское хозяйство обязано сдавать государству в качестве налога за земельный участок мясо, молоко, яйца, шерсть. В 1948 г. колхозникам было «рекомендовано» продать государству мелкий скот (держать который было разрешено уставом), что вызвало массовый убой по стране свиней, овец, коз (до 2 млн. голов).

Денежная реформа 1947 г. больнее всего ударила по крестьянству, хранившему свои сбережения дома.

Сохранялись ромы довоенного времени, ограничивавшие свободу передвижения колхозников: они были фактически лишены паспорта, им не оплачивали дни, когда они не работали по болезни, не платили пенсии по возрасту.

К концу 4-й пятилетки бедственное экономическое положение колхозов потребовало их реформирования. Однако власти видели его суть не в материальном стимулировании, а в очередной структурной перестройке. Было рекомендовано вместо звена развивать бригадную форму работы. Это вызвало недовольство крестьян и дезорганизацию сельхоз работ. Последовавшее за этим укрупнении колхозов привело к дальнейшему сокращению крестьянских наделов.

Тем не менее, с помощью принудительных мер и ценой огромных усилий крестьянства в начале 50-х г.г. удалось добиться выведения сельского хозяйства страны на довоенный уровень производства. Однако лишение крестьян еще сохранившихся стимулов к труду подвело сельское хозяйство страны к кризису и заставило правительство принято чрезвычайные меры для снабжения продовольствием городов и армии. Был взят курс на «закручивание гаек» в экономике. Этот шаг получил теоретическое обоснование в работе Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» (1952 г.). В ней он отстаивал идеи преимущественного развития тяжелой промышленности, ускорения полного огосударствления собственности и форм организации труда в сельском хозяйстве, выступал против любых попыток оживления рыночных отношений.

«Необходимо… путем постепенных переходов… поднять колхозную собственность до уровня общенародной собственности, а товарное производство… заменить системой продуктообмена, чтобы центральная власть… могла охватить всю продукцию общественного производства в интересах общества… Нельзя добиться ни изобилия продуктов, могущего покрыть все потребности общества, ни перехода к формуле «каждому по потребности», оставляя в силе такие экономические факторы, как колхозно-групповая собственность, товарное обращение и т.п.».

Говорилось в статье Сталина и о том, что при социализме растущие потребности населения всегда будут обгонять возможности производства. Это положение объясняло населению господство дефицитной экономики и оправдывало ее существование.

Выдающиеся достижения в промышленности, в науке и технике стали реальностью благодаря неустанному труду и самоотверженности миллионов советских людей. Однако возврат СССР к довоенной модели экономического развития вызвал ухудшение ряда хозяйственных показателей в послевоенный период.

Война изменила общественно политическую атмосферу, сложившуюся в СССР в 30-е годы; проломила тот «железный занавес», которым страна была отгорожена от остального, «враждебного» ей мира. Участники европейского похода Красной Армии (а их было почти 10 млн. человек), многочисленные репатрианты (до 5,5 млн.) воочию увидели тот мир, о котором они знали исключительно из пропагандистских материалов, разоблачавших его пороки. Различия были столь велики, что не могли не посеять у многих сомнений в правильности привычных оценок. Победа в войне породила надежды у крестьян на роспуск колхозов, у интеллигенции – на ослабление политики диктата, у населения союзных республик (особенно в Прибалтике, Западной Украине и Белоруссии) – на изменение национальной политике. Даже в сфере обновившейся в годы войны номенклатуры зрело понимание неизбежных и необходимых перемен.

Каким же было после окончания войны наше общество, которому предстояло решить очень трудные задачи восстановления народного хозяйства и завершение строительства социализму?

Послевоенное советское общество было преимущественно женским. Это создавало серьезные проблемы не только демографические, но и психологические, перераставшие в проблему личной неустроенности, женского одиночества. Послевоенная «безотцовщина» и порождаемые ею детская беспризорность и преступность родом из того же источника. И тем не менее, несмотря на все потери и лишения, именно благодаря женскому началу послевоенное общество оказалось удивительно жизнеспособным.

Общество, вышедшее из войны, отличается от общества, находящегося в «нормальном» состоянии, не только своей демографической структурой, но и социальным составом. Его облик определяют не традиционные категории населения (городские и сельские жители, рабочие предприятий и служащие, молодежь и пенсионеры и т.д.), а социумы, рожденные военным временем.

Лицом послевоенного времени был, прежде всего «человек в гимнастерке». Всего из армии было демобилизовано 8,5 млн. человек. Пробелма перехода от войны к миру в наибольшей степени касалась фронтовиков. Демобилизация, о которой так мечталось на фронте, радость возвращения домой, а дома их ждали неустроенность, материальные лишения, дополнительные трудности психологического характера, связанные с переключением на новые задачи мирного общества. И хотя война объединила все поколения, но особенно трудно было, прежде всего, самым молодым (1924-1927 г.г. рождения), т.е. тем, кто ушел на фронт со школьной скамьи, не успев получить профессию, обрести устойчивый жизненный статус. Их единственным делом стала война, единственным умением – способность держать оружие и воевать.

Часто, особенно в публицистике, фронтовиков называли «неодекабристами», имея в виду тот потенциал свободы, который несли в себе победители. Но в первые годы после войны не все из них способны были реализовать себя как активную силу общественных перемен. Это во многом зависело от конкретных условий послевоенных лет.

Во-первых, сам характер войны отечественной освободительной, справедливой предполагает единство общества и власти. В решении общей национальной задачи – противостояния врагу. Но в мирной жизни формируется комплекс «обманутых надежд».

Во-вторых, необходимо учитывать фактор психологического перенапряжения людей, четыре года проведших в окопах и нуждающихся в психологической разгрузке. Люди, уставшие от войны, естественно стремились к созиданию, к миру.

После войны неизбежно наступает период «залечивания ран» - и физических, и душевных, - сложный, болезненный период возвращения к мирной жизни, в которой даже обычные бытовые проблемы (дом, семья, у многих утраченные во время войны) подчас становится в разряд неразрешимых.

Вот как один из фронтовиков В. Кондратьев говорил о наболевшем: «Всем как-то хотелось наладить свою жизнь. Ведь надо же было жить. Кто-то женился. Кто-то вступил в партию. Надо было приспосабливаться к этой жизни. Других вариантов мы не знали».

В-третьих, восприятие окружающего порядка как данности, формирующее в целом лояльное отношение к режиму, само по себе не означало, что всеми фронтовиками без исключения этот порядок рассматривался как идеальный или, во всяком случае, справедливый.

«Мы многое не принимали в системе, но не могли даже представить какой-либо другой», - такое неожиданное признание можно было услышать от фронтовиков. В нем – отражение характерного противоречия послевоенных лет, раскалывающего сознание людей ощущением несправедливости происходящего и безысходность попыток этот порядок изменить.

Подобные настроения были характерны не только для фронтовиков (прежде всего и для репатриантов). Стремления изолировать репатриированных, несмотря на официальные заявления властей, имели место.

Среди населения, эвакуированного в восточные районы страны, процесс реэвакуации начался еще в военное время. С окончанием войны это стремление стало массовым, однако, не всегда выполнимым. Насильственные меры о запрещении выезда вызывали недовольство.

«Рабочие все свои силы отдали на разгром врага и хотели вернуться в родные края, - говорилось в одном из писем, - а теперь вышло так, что нас обманули, вывезли из Ленинграда, а хотят оставить в Сибири. Если только так получится, тогда мы, все рабочие, должны сказать, что наше правительство предало нас и наш труд!»

Так после войны желания столкнулись с реальностью.

«Весной сорок пятого люди – не без основания. – считали себя гигантами», - делился своими впечатлениями писатель Э. Казакевич. С этим настроением фронтовики вошли в мирную жизнь, оставив, как им тогда казалось за порогом войны самое страшное и тяжелое. Однако действительность оказалась сложнее, совсем не такой, какой она виделась из окопа.

«В армии мы часто говорили о том, что будет после войны, - вспоминал журналист Б. Галин, - как мы будем жить на другой день после победы, - и тем ближе было окончание войны, тем больше мы об этом думали, и много нем рисовалось в радужном свете. Мы не всегда представляли себе размер разрушений, масштабы работ, которые придется провести, чтобы залечить нанесенные, немцами раны». «Жизнь после войны казалась праздником, для начала которого нужно только одно – последний выстрел», - как бы продолжал эту мысль К. Симонов.

«Нормальная жизнь», где можно «просто жить», не подвергаясь ежеминутной опасности, в военное время виделась как подарок судьбы.

«Жизнь – праздник», жизнь – сказка»фронтовики вошли в мирную жизнь, оставив, как им тогда казалось за порогом войны самое страшное и тяжелое. дливый.не означало, - с помощью этого образа в массовом сознании моделировалась и особая концепция послевоенной жизни – без противоречий, без напряжения. Была надежда. И такая жизнь существовала, но только в кино и в книгах.

Надежда на лучшее и питаемый ею оптимизм задавали ритм началу послевоенной жизни. Духом не падали, война была позади. Была радость труда, победы, дух соревнования в стремлении к лучшему. Несмотря на то, что нередко приходилось мириться с тяжелыми материально-бытовыми условиями, трудились самоотверженно, восстанавливая разрушению экономику. Итак, после окончания войны не только возвратившиеся домой фронтовики, но и пережившие в тылу все трудности прошедшей войны советские люди жили надеждой на изменения общественно-политической атмосферы к лучшему. Особые условия войны заставили людей мыслить творчески, действовать самостоятельно, принимать на себя ответственность. Но надежды на изменения общественно-политической обстановки были очень далеки от реальности.

В 1946 г. произошло несколько заметных событий, так или иначе растревоживших общественную атмосферу. Вопреки достаточно распространенному суждению, что в тот период общественное мнение было исключительно молчаливым, действительные свидетельства говорят о том, что это утверждение далеко не вполне справедливо.

В конце 1945 г. – начале 1946 г. проходила компания по выборам в Верховный Совет СССР, которые состоялись в феврале 1946 г. Как и следовало ожидать, на официальных собраниях люди в основном высказывались «За» выборы, поддерживая политику партии и ее руководителей. На избирательных бюллетенях можно было встретить здравицы в честь Сталина и других членов правительства. Но наряду с этим встречались суждения совершенно противоположные.

Люди говорили: «Все равно по-нашему не будет, они что напишут, за то и голосуют»; «сущность сводится к простой «формальности – оформлению заранее намеченного кандидата»… и т.д. Это была «палочная демократия», уклониться от выборов было нельзя. Невозможность высказать открыто свою точку зрения, не опасаясь при этом санкций властей, рождала апатию, а вместе с тем субъективное отчуждение от властей. Люди высказывали сомнения в целесообразно и своевременности проведения выборов, на которые затрачивались большие средства, в то время как тысячи человек находились на грани голода.

Сильным катализатором роста недовольства была дестабилизация общей экономической ситуации. Возросли масштабы спекуляции хлебом. В очередях за хлебом были более откровенные разговоры: «Нужно теперь нужно больше воровать, иначе не проживешь», «Мужей и сыновей убили, а нам вместо облегчения повысили цены»; «Сейчас стало жить труднее, чем в годы войны».

Обращает на себя внимание скромность желаний людей требующих всего лишь установления прожиточного минимума. Мечты военных лет о том, что после войны «всего будет много», наступит счастливая жизнь, начали довольно быстро девальвироваться. Все трудности послевоенных лет объяснялись последствиями войны. Люди уже начинали думать, что настал конец мирной жизни, снова надвигается война. В сознании людей еще долго будет война восприниматься как причина всех послевоенных лишений. Люди видели причину повышения цен осенью 1946 г. в приближении новой войны.

Однако, несмотря на наличие весьма решительных настроений, на тот период времени они не стали преобладающими: слишком сильной оказалась тяга к мирной жизни, слишком серьезной усталости от борьбы, в какой бы то ни было форме. Кроме того, большинство людей продолжали доверять руководству страны, верить, что оно действует во имя народного блага. Можно сказать, что политика верхов первых послевоенных лет строилась исключительно на кредите доверия со стороны народа.

В 1946 г. закончила работу комиссия по подготовке проекта новой Конституции СССР. В соответствии с новой Конституцией были впервые проведены прямые и тайные выборы народных судей и заседателей. Но вся полнота власти оставалась в руках партийного руководства. В октябре 1952г.: состоялся XIX съезд ВКП(б), принявший решение о переименовании партии в КПСС. Политический режим при этом ужесточался, нарастала новая волна репрессий.

Система ГУЛАГа достигла своего апогея именно в послевоенные годы. К узникам середины 30-х г.г. добавились миллионы новых «врагов народа». Один из первых ударов пришелся по военнопленным, многие из которых после освобождения из фашистской неволи были направлены в лагеря. Туда же были сосланы «чуждые элементы» из прибалтийских республик, Западной Украины и Западной Белоруссии.

В 1948 г. были созданы лагеря специального режима для осужденных за «антисоветскую деятельность» и «контрреволюционны акты», в которых использовались особо изощренные методы воздействия на заключенных. Не желая мириться со своим положением, политические заключенные в ряде лагерей поднимали восстания; порой под политическими лозунгами.

Возможности трансформации режима в сторону какой бы то ни было либерализации были весьма ограничены из-за крайнего консерватизма идеологических принципов, благодаря устойчивости которых охранительная линия имела безусловный приоритет. Теоретической основой «жесткого» курса в сфере идеологии можно считать принятое в августе 1946 г. постановление ЦУ ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград», которое, хотя и касалось области художественного творчества, фактически было направлено против общественного инакомыслия как такового. Однако одной только «теорией» дело не ограничилось. В марте 1947 г. по предложению А. А. Жданова было принято постановление ЦК ВКП(б) «О судах чести в министерствах СССР и центральных ведомствах», согласно которому создавались особые выборные органы» для борьбы с проступками, роняющими честь и достоинство советского работника». Одним из самых громких дел, прошедших через «суд чести», было дело профессоров Ключевой Н. Г. и Роскина Г. И. (июнь 1947 г.), авторов научной работы «Пути биотерапии рака», которые были обвинены в антипатриотизме и сотрудничестве с зарубежными фирмами. За подобное «прегрешение» в 1947г. выносили пока еще общественный выговор, но уже в этой превентивной компании угадывались основные подходы будущей борьбы с космополитизмом.

Однако все эти меры на тот момент еще не успели оформиться в очередную компанию против «врагов народа». Руководство «колебалось» сторонники самых крайних мер, «ястребы», как правило, не получали поддержку.

Поскольку путь прогрессивных изменений политического характера был заблокирован, наиболее конструктивные послевоенные идеи касались не политики, а сферы экономики.

Д. Волкогонов в своей работе «И. В. Сталин». Политический портрет пишет о последних годах И. В. Сталин:

«Вся жизнь Сталин окутана почти непроницаемой пеленой, похожей на саван. Он постоянно следил за всеми своими соратниками. Ни словом, ни делом тем ошибаться было нельзя: «Об этом соратники «вождя» хорошо знали.

Берия регулярно докладывал о результатах наблюдений за окружением диктатора. Сталин в свою очередь следил за Берией, но эта информация не была полной. Содержание докладов было устным, а значит и тайным.

В арсенале у Сталина и Берии всегда была наготове версия о возможном «заговоре», «покушении», «теракте».

Закрытость общества начинается с руководства. «Свету гласности предавалась лишь самая малая толика его личной жизни. В стране были тысячи, миллионы, портретов, бюстов загадочного человека, которого народ боготворил, обожал, но совсем не знал. Сталин умел хранить в тайне силу своей власти и своей личности, предавая народному обозрению лишь то, что предназначалось для ликования и восхищения. Все остальное было укрыто невидимым саваном».

И враги, и друзья были вынуждены считаться с его волей, изощренным умом, планами.

Тысячи «горняков» (осужденных) трудились на сотнях, тысячах предприятий страны под охраной конвоя. Сталин считал, что все недостойные звания «нового человека», должны были пройти длительное перевоспитания в лагерях. Как явствует из документов именно Сталин был инициатором превращения заключенных в постоянный источник бесправной и дешевой рабочей силы. Это подтверждается и официальными документами.

21 февраля 1948 г., когда уже начал «раскручиваться новый виток репрессий, был опубликован «Указ Президиума Верховного Совета СССР», в котором прозвучали «распоряжения властей:

«1. Обязать Министерство внутренних дел СССР всех отбывающих наказание в особых лагерях и тюрьмах шпионов, диверсантов, террористов, троцкистов, правых, левых, меньшевиков, эсеров, анархистов, националистов, белоэмигрантов и других лиц, представляющих опасность по своим антисоветским связям и враждебной деятельности, по истечении сроков наказания направлять по назначению Министерства государственной безопасности в ссылку на поселения под надзор органов Министерства государственной безопасности в районы Колымы на Дальнем Востоке, в районы Красноярского края и Новосибирской области, расположенные в 50 километрах севернее Транссибирской железнодорожной магистрали, в Казахскую ССР…»

В проекте Конституции, выдержанном в общем и целом в рамках довоенной политической доктрины, вместе с тем содержался ряд положительных положений: звучали идеи о необходимости децентрализации экономической жизни, предоставления больших хозяйственных прав на местах и непосредственно наркоматам. Поступали предположения о ликвидации специальных судов военного времени (прежде всего, так называемых «линейных судов» на транспорте), а также военных трибуналов. И хотя подобные предложения были отнесены редакционной комиссией к категории нецелесообразных (причина: излишняя детализация проекта), их выдвижение можно считать вполне симптоматичным.

Аналогичные по направленности идеи высказывались и в ходе обсуждения проекта Программы партии, работа над которым завершилась в 1947 г. Эти идеи концентрировались в предложениях по расширению внутрипартийной демократии, освобождению партии от функций хозяйственного управления, разработке принципов ротации кадров и др. Поскольку ни проект Конституции, ни проект программы ВКП(б) не были опубликованы и обсуждение их велось в относительно узком кругу ответственных работников, появление именно в этой среде достаточно либеральных по тому времени идей свидетельствует о новых настроениях части советских руководителей. Во многом это были действительно новые люди, пришедшие на свои посты перед войной, во время войны или год-два спустя после победы.

Ситуация усугублялась открытым вооруженным сопротивлениям «закручиванию гаек», советской власти в присоединенных накануне войны республиках Прибалтики и западных областях Украины и Белоруссии. Антиправительственное партизанское движение втянуло в свою орбиту десятки тысяч бойцов как убежденных националистов, опиравшихся на поддержку западных спецслужб, так и простых людей, много претерпевших от нового режима, потерявших дома, имущество, родных. С повстанчеством в этих районах было покончено лишь в начале 50-х годов.

Политика Сталина в период второй половины 40-х годов, начиная с 1948 г., основывалась на ликвидации симптомов политической нестабильности, нарастающего общественного напряжения. Сталинское руководство предприняло действия по двум направлениям. Одно из них включало меры, в той или иной степени адекватные ожидания народа и направленные на активизацию общественно-политической жизни в стране, развитие науки и культуры.

В сентябре 1945 г. было отменено чрезвычайное положение и упразднен Государственный Комитет обороны. В марте 1946 г. Совет министров. Сталин заявил, что победа в войне означает, по существу, завершение переходного состояния и потому с понятиями «народный комиссар», и «комиссариат пора покончить. Одновременно росло количество министерств и ведомств, росла численность их аппарата. В 1946 г. прошли выборы в местные советы, Верховные Советы республик Верховный Совет СССР, в результате чего обновился депутатский корпус, не менявшийся в годы войны. В начале 50-х годов стали созывать сессии Советов, увеличилось число постоянных комиссий. В соответствии с Конституцией были впервые проведены прямые и тайные выборы народных судей и заседателей.

Но вся полнота власти оставалась в руках партийного руководства. Сталин размышлял, как пишет об это Волкогонов Д. А.: «Народ живет бедно. Вот органы МВД сообщают, что в ряде районов особенно на востоке, люди по-прежнему голодают, плохо с одежной». Но по глубокому убеждению Сталина, как утверждает Волкогонов, «обеспеченность людей выше определенного минимума лишь развращает их. Да и нет возможности дать больше; нужно укреплять оборону, развивать тяжелую промышленность. Страны должна быть сильной. А для этого и впредь придется затягивать пояс».

Люди не видели, что в условиях строжайшего дефицита товаров политика снижения цен играла весьма ограниченную роль в повышении благосостояния при крайне низком уровне заработной платы. К началу 50-х годов уровень жизни, реальная заработная плата едва превысила уровень 1913 г.

«Долгие эксперименты, круто «замешенные» на страшной войне, мало, что дали народу с точки зрения реального подъема жизненного уровня».

Но, несмотря на скепсис некоторых людей, большинство продолжали доверять руководству страны. Поэтому трудности, даже продовольственный кризис 1946 г., чаще всего воспринимались как неизбежное и когда-нибудь преодолимое. Можно определенно утверждать, что политика верхов первых послевоенных лет строилась на кредите доверия со стороны народа, который после войны был достаточно высок. Но если использование этого кредита позволило руководству стабилизировать со временем послевоенную ситуацию и в целом обеспечить переход страны от состояния войны к состоянию мира, то, с другой стороны, доверие народа к высшему руководству дало возможность Сталину и его руководству оттянуть решение жизненно-важных реформ, а впоследствии фактически блокировать тенденцию демократического обновления общества.

Возможности трансформации режима в сторону какой бы то ни было либерализации были весьма ограничены из-за крайнего консерватизма идеологических принципов, благодаря устойчивости которых охранительная линия имела безусловный приоритет. Теоретической основой «жестокого» курса в сфере идеологии можно считать принятое в августе 1946 г. постановление ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда и «Ленинград», которое, хотя и касалось области направлено против общественного инакомыслия как такового. «Теорией» дело не ограничилось. В марте 1947 г. по предложению А. А. Жданова было принято постановление ЦК ВКП(б) «О судах чести в министерствах СССР и центральных ведомствах», о чем шла речь раньше. Это уже были предпосылки приближающихся массовых репрессий 1948 г.

Как известно, начало репрессий обрушилось прежде всего на тех, кто отбывал свое наказание за «преступление» военных и первых послевоенных лет.

Путь прогрессивных изменений политического характера был к этому времени уже заблокирован, сузившись до возможных поправок на либерализацию. Наиболее конструктивные идеи, появившиеся в первые послевоенные годы, касались сферы экономики ЦК ВКП(б) получил не одно письмо с интересными, подчас новаторскими мыслями на этот счет. Среди них есть примечательный документ 1946 г. – рукопись «Послевоенная отечественная экономика» С. Д. Александера (беспартийного, работавшего бухгалтером на одном из предприятий Московской области. Суть его предложений сводилась к основам новой экономической модели, построенной на принципах рынка и частичного разгосударствления экономики. Идеям С. Д. Александера пришлось разделить участь других радикальных проектов: они были отнесены к категории «вредных» и списаны в «архив». Центр сохранял стойкую приверженность прежнему курсу.

Представления о каких-то «темных силах», которые «обманывают Сталина», создавали особый психологический фон, который, возникнув из противоречий сталинского режима, по сути его отрицания, в тоже время был использован для укрепления этого режима, для его стабилизации. Выведение Сталина за скобки критики спасало не просто имя вождя, но и сам режим, этим именем одушевленный. Такова была реальность: для миллионов современников Сталин выступал в роли последней надежды, самой надежной опоры. Казалось, не будь Сталина, жизнь рухнет. И чем сложнее становилась ситуация внутри страны, тем больше укреплялась особая роль Вождя. Обращает на себя внимание тот факт, что среди вопросов, заданных людьми на лекциях в течение 1948-1950 г.г., на одном из первых мест те, что связаны с беспокойством за здоровье «товарища Сталина» (в 1949 г. ему исполнилось 70 лет).

1948 г. положил конец послевоенным колебаниям руководства относительно выбора «мягкого» или «жесткого» курса. Политический режим ужесточался. И начался новый виток репрессий.

Система ГУЛАГа достигла своего апогея именно в послевоенные годы. В 1948 г. были созданы лагеря специального режима для осужденных за «антисоветскую деятельность» и «контрреволюционные акты». Наряду с политзаключенными в лагерях после войны оказалось немало других людей. Так, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. местным властям было предоставлено право выселять в отдаленные районы лиц, «злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве». Опасаясь возросшей в ходе войны популярности военных, Сталин санкционировал арест А. А. Новикова, - маршала авиации, генералов П. Н. Понеделина, Н. К. Кириллова, ряда сослуживцев маршала Г. К. Жукова. Самому полководцу были предъявлены обвинения в сколачивании группы недовольных генералов и офицеров, в неблагодарности и неуважении к Сталину.

Репрессии затронули и часть партийный функционеров, особенно тех, кто стремился к самостоятельности и большей независимости от центральной власти. Были арестованы многие партийно-государственные деятели, выдвинутые умершим в 1948 г. членом Политбюро и секретарем ЦК ВКП(б) А. А. Ждановым из числа руководящих работников Ленинграда. Общее число арестованных по «Ленинградскому делу» составило около 2 тыс. человек. Спустя некоторое время были отданы под суд и расстреляны 200 из них, в том числе Председателя Совмина России М. Родионов, член Политбюро и Председатель Госплана СССР Н. А. Вознесенский, секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецов.

«Ленинградское дело», отражавшее борьбу внутри высшего руководства, должно было стать суровым предостережением всем, кто хоть в чем-то мыслил иначе, чем «вождь народов».

Последним из готовившихся процессов стало «дело врачей» (1953 г.), обвиненных в неправильном лечении высшего руководства, повлекшим смерть яда видных деятелей. Всего жертвами репрессий в 1948-1953 г.г. стали 6,5 млн. человек.

Итак, И. В. Сталин стал генсеком еще при Ленине. За период 20-30-40-х годов он стремился достичь полного единовластия и благодаря целому ряду обстоятельств внутри социально-политической жизни СССР он достиг успехов. Но господство сталинщины, т.е. всевластия одной личности – Сталина И. В. не было неизбежным. Глубокое взаимное переплетение объективных и субъективных факторов в деятельности КПСС обусловило возникновение, утверждение и вреднейшие проявления всевластия и преступлений сталинизма. Под объективной реальностью имеются в виду многоукладность дореволюционной России, анклавность ее развития, причудливое переплетение пережитков феодализма и капитализма, слабость и непрочность демократических традиций, и непроторенные пути движения к социализму.

Субъективные моменты связаны не только с личностью самого Сталина, но и с фактором социального состава правящей партии, который включал в себя в начале 20-х годов так называемый тонкий слой старой большевистской гвардии, в значительной мере истребленный Сталиным, оставшаяся же часть ее в большинстве своем перешла на позиции сталинизма. Несомненно, что субъективному фактору относится и окружение Сталина, члены которого стали соучастниками его действий.



какой будет жизнь после войны:Жизнь в СССР после войны (1945-1953) Трудности возвращения к мирной жизни усложнялись не только наличием огромных людских и материальных потерь, которые принесла война нашей стране, но и

Жизнь после войны: ожидания и реальность

«Весной сорок пятого люди — не без основания — считали себя гигантами», — делился своими ощущениями Э. Казакевич. С этим настроением фронтовики вошли в мирную жизнь, оставив — как им тогда казалось — за порогом войны самое страшное и тяжелое. Однако действительность оказалась сложнее, совсем не такой, какой она виделась из окопа. «В армии мы часто говорили о том, что будет после войны, — вспоминал журналист Б. Галин, — как мы будем жить на другой день после победы, — и чем ближе было окончание войны, тем больше мы об этом думали, и многое нам рисовалось в радужном свете. Мы не всегда представляли себе размер разрушений, масштабы работ, которые придется провести, чтобы залечить нанесенные немцами раны». «Жизнь после войны казалась праздником, для начала которого нужно только одно — последний выстрел», — как бы продолжал эту мысль К. Симонов. Иных представлений трудно было ждать от людей, четыре года находившихся под психологическим прессом чрезвычайной военной обстановки, сплошь и рядом состоявшей из нестандартных ситуаций. Вполне понятно, что «нормальная жизнь, где можно «просто жить», не подвергаясь ежеминутной опасности, в военное время виделась как подарок судьбы. Война в сознании людей — фронтовиков и тех, кто находился в тылу, привнесла переоценку и довоенного периода, до известной степени идеализировав его. Испытав на себе лишения военных лет, люди — часто подсознательно — скорректировали и память о прошедшем мирном времени, сохранив хорошее и забыв о плохом. Желание вернуть утраченное подсказывало самый простой ответ на вопрос «как жить после войны?» — «как до войны».

«Жизнь-праздник», «жизнь-сказка» — с помощью этого образа в массовом сознании моделировалась и особая концепция послевоенной жизни — без противоречий, без напряжения, стимулом развития которой был фактически только один фактор — надежда. И такая жизнь существовала, но только в кино и книгах. Интересный факт: за время войны и в первые послевоенные годы в библиотеках отмечался рост спроса на литературу приключенческого жанра и даже сказки. С одной стороны, подобный интерес объясняется изменением возрастного состава работающих и пользующихся библиотеками; за время войны на производство пришли подростки (на отдельных предприятиях они составляли от 50 до 70% занятых). После войны читательскую аудиторию библиотеки приключений пополнили молодые фронтовики, процесс интеллектуального роста которых прервала война и которые в силу этого после фронта вернулись к юношескому кругу чтения. Но есть и другая сторона этого вопроса: рост интереса к такого рода литературе и кинематографу был своеобразной реакцией отторжения той жестокой реальности, которую несла с собой война. Нужна была компенсация психологическим перегрузкам. Поэтому еще на войне можно было наблюдать, свидетельствует, например, фронтовик М. Абдулин, — «страшную жажду всего, что не связано с войной. Нравился немудрящий фильм с танцами и весельем, приезд артистов на фронт, юмор». Жажда мира, подкрепленная верой, что жизнь после войны быстро будет меняться к лучшему, сохранялась на протяжении трех—пяти послепобедных лет.

Огромным успехом у зрителей пользовался фильм «Кубанские казаки» — самый популярный из всех послевоенных кинолент. Сейчас он подвергается резкой и во многом справедливой критике за несоответствие реальности. Но критика подчас забывает, что у фильма «Кубанские казаки» есть своя правда, что этот фильм-сказка несет весьма серьезную информацию ментального характера, передающую дух того времени. Журналист Т. Архангельская вспоминает интервью с одной из участниц съемок фильма; она рассказала, как голодны были эти нарядные парни и девушки, на экране весело рассматривавшие муляжи фруктов, изобилие из папье-маше, а потом добавила: «Мы верили, что так и будет и что всего много будет — и велосипедов, и седел, и чего захочешь. И нам так нужно было, чтобы все было нарядно и чтобы песни пели».

Надежда на лучшее и питаемый ею оптимизм задавали ударный ритм началу послевоенной жизни, создавая особую — послепобедную — общественную атмосферу. «Все мое поколение, за исключением разве некоторых, переживало. трудности, — вспоминал то время известный строитель В.П. Сериков. — Но духом не падали. Главное — война была позади. Была радость труда, победы, дух соревнования». Эмоциональный подъем народа, стремление приблизить своим трудом по-настоящему мирную жизнь позволили довольно быстро решить основные задачи восстановления. Однако этот настрой, несмотря на его огромную созидательную силу, нес в себе и тенденцию иного рода: психологическая установка на относительно безболезненный переход к миру («Самое тяжелое — позади!»), восприятие этого процесса как в общем непротиворечивого, чем дальше, тем больше вступали в конфликт с реальной действительностью, которая не спешила превращаться в «жизнь-сказку».

Проводимые в 1945—1946 гг. инспекторские поездки ЦК ВКП(б) зафиксировали целый ряд «ненормальностей» в материально-бытовых условиях жизни людей, прежде всего жителей промышленных городов и рабочих поселков. В декабре 1945 г . группа Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) провела такое инспектирование предприятий угольной промышленности Щекинского района Тульской области. Результаты обследования оказались весьма неутешительными. Условия жизни рабочих были признаны «очень тяжелыми», особенно плохо жили репатриированные и мобилизованные рабочие. Многие из них не имели нательного белья, а если оно было, то ветхое и грязное. Рабочие месяцами не получали мыла, в общежитиях — большая теснота и скученность, рабочие спали на деревянных топчанах или двухъярусных нарах (за эти топчаны администрация вычитала 48 руб. из ежемесячного заработка рабочих, что составляло его десятую часть). Рабочие получали в день 1200 г хлеба, однако несмотря на достаточность нормы, хлеб был плохого качества: не хватало масла и поэтому хлебные формы смазывали нефтепродуктами.

Многочисленные сигналы с мест свидетельствовали о том, что факты подобного рода не единичны. Группы рабочих из Пензы и Кузнецка обращались с письмами к В.М. Молотову, М.И. Калинину, А.И. Микояну, в которых содержались жалобы на тяжелые материально-бытовые условия, отсутствие большинства необходимых продуктов и товаров. По этим письмам из Москвы выезжала бригада Наркомата, признавшая по результатам проверки жалобы рабочих обоснованными. В Нижнем Ломове Пензенской области рабочие завода № 255 выступали против задержки хлебных карточек, а рабочие фанерного завода и спичечной фабрики жаловались на длительные задержки заработной платы. Тяжелые условия труда после окончания войны сохранялись на реконструируемых предприятиях: приходилось работать и под открытым небом, и, если дело было зимой, по колено в снегу. Помещения часто не освещались и не отапливались. В зимнее время положение усугублялось еще и тем, что людям часто нечего было надеть. По этой причине, например, секретари ряда обкомов Сибири обратились в ЦК ВКП(б) с беспрецедентной просьбой: разрешить им не проводить 7 ноября 1946 г . демонстрацию трудящихся, мотивируя свою просьбу тем, что «население недостаточно обеспечено одеждой».

Сложная ситуация складывалась после войны и в деревне. Если город не так страдал от недостатка рабочих рук (там главная проблема заключалась в налаживании труда и быта уже имеющихся рабочих), то колхозная деревня помимо материальных лишений испытывала острый недостаток в людях. Все наличное население колхозов (с учетом возвратившихся по демобилизации) к концу 1945 г . уменьшилось на 15% по сравнению с 1940 г ., а число трудоспособных — на 32,5%. Особенно заметно сократилось количество трудоспособных мужчин (из 16,9 млн. в 1940 г . их к началу 1946 г . осталось 6,5 млн.). По сравнению с предвоенным временем понизился и уровень материальной обеспеченности колхозников: если в 1940 г . для распределения по трудодням выделялось в среднем по стране около 20% зерновых и более 40% денежных доходов колхозов, то в 1945 г . эти показатели сократились соответственно до 14 и 29%. Оплата в ряде хозяйств выглядела чисто символической, а значит, колхозники, как и до войны, нередко работали «за палочки». Настоящим бедствием для деревни стала засуха 1946 г ., охватившая большую часть европейской территории России, Украину, Молдавию. Правительство использовало засуху для применения жестких мер продразверстки, заставляя колхозы и совхозы сдавать государству 52% урожая, т.е. больше, чем в годы войны. Изымалось семенное и продовольственное зерно, включая предназначенное к выдаче по трудодням. Собранный таким образом хлеб направлялся в города, жители деревни в областях, пострадавших от неурожая, были обречены на массовый голод. Точных данных о количестве жертв голода 1946—1947 гг. нет, поскольку медицинская статистика тщательно скрывала истинную причину возросшей за это время смертности (например, вместо дистрофии ставились другие диагнозы). Особенно высока была детская смертность. В охваченных голодом районах РСФСР, Украины, Молдавии, население которых насчитывало примерно 20 млн. человек, в 1947 г . по сравнению с 1946 г . за счет бегства в другие места и роста смертности произошло его сокращение на 5—6 млн. человек, из них жертвы голода и связанных с ним эпидемией составили, по некоторым расчетам, около 1 млн. человек, в основном сельского населения. Последствия не замедлили сказаться на настроениях колхозников.

«На протяжении 1945—1946 гг. я очень близко столкнулся, изучил жизнь ряда колхозников Брянской и Смоленской областей. То, что я увидел, заставило меня обратиться к Вам, как к секретарю ЦК ВКП(б), — так начал свое письмо, адресованное Г.М. Маленкову, слушатель Смоленского военно-политического училища Н.М. Меньшиков. — Как коммунисту мне больно выслушивать от колхозников такой вопрос: «Не знаете, скоро ль распустят колхозы?». Свой вопрос, как правило, они мотивируют тем, что «жить так нет сил дальше». И действительно, жизнь в некоторых колхозах невыносимо плохая. Так, в колхозе «Новая жизнь» (Брянск, обл.) почти половина колхозников уже по 2—3 месяца не имеют хлеба, у части нет и картошки. Не лучше положение и в половине других колхозов района. Это присуще не только для этого района».

«Изучение положения дел на местах показывает, — шел аналогичный сигнал из Молдавии, — что голод охватывает все большее количество сельского населения. Необычайно высокий рост смертности, даже по сравнению с 1945 г ., когда была эпидемия тифа. Основной причиной высокой смертности является дистрофия. Крестьяне большинства районов Молдавии употребляют в пищу различные недоброкачественные суррогаты, а также трупы павших животных. За последнее время имеются случаи людоедства. Среди населения распространяются эмигрантские настроения».

В 1946 г . произошло несколько заметных событий, так или иначе растревоживших общественную атмосферу. Вопреки достаточно распространенному суждению, что в тот период общественное мнение было исключительно молчаливым, действительные свидетельства говорят о том, что это утверждение не вполне справедливо. В конце 1945 г . — начале 1946 г . проходила кампания по выборам в Верховный Совет СССР, которые состоялись в феврале 1946 г . Как и следовало ожидать, на официальных собраниях люди в основном высказывались «за» выборы, безусловно поддерживая политику партии и ее руководителей. Как и раньше, на избирательных бюллетенях в день выборов можно было встретить здравицы в честь Сталина и других членов правительства. Но наряду с этим встречались суждения совершенно противоположного толка.

Вопреки официальной пропаганде, подчеркивающей демократический характер выборов, люди говорили о другом: «Государство напрасно тратит средства на выборы, все равно оно проведет тех, кого захочет»; «Все равно по-нашему не будет, они что напишут, за то и голосуют»; «У нас слишком много средств и энергии тратится на подготовку к выборам в Верховный Совет, а сущность сводится к простой формальности — оформлению заранее намеченного кандидата»; «Предстоящие выборы нам ничего не дадут, вот если бы они проводились, как в других странах, то это было бы другое дело»; «В избирательный бюллетень включают только одну кандидатуру, это нарушение демократии, так как при желании голосовать за другого, все равно будет избран указанный в бюллетене».

В народе по поводу выборов распространялись слухи, причем самые разные. Например, в Воронеже ходили разговоры: списки избирателей проверяются для того, чтобы выявить неработающих для посылки в колхозы. Люди закрывали свои квартиры и уходили из дома, чтобы не попасть в эти списки. В то же время за уклонение от выборов полагались специальные санкции; в высказываниях некоторых людей прочитывается прямое осуждение такого рода «палочной демократии»: «Выборы проводятся неверно, дается один кандидат на выборный район, а избирательный бюллетень контролируется каким-то особым способом. В случае нежелания голосовать за определенного кандидата, зачеркнуть нельзя, это будет известно НКВД и отправят куда следует»; «У нас в стране нет никакой свободы слова, если я сегодня что-нибудь скажу о недостатках в работе советских органов, то меня завтра же посадят в тюрьму».

Невозможность высказать открыто свою точку зрения, не опасаясь при этом санкций властей, рождала апатию, а вместе с ней субъективное отчуждение от властей: «Кому нужно, тот пусть и выбирает, и изучает эти законы (имеются в виду законы о выборах. — Е.З .), а нам и так все это надоело, выберут и без нас»; «Выбирать я не собираюсь и не буду. Я от этой власти ничего хорошего не видел. Коммунисты сами себя назначили, пусть они и выбирают».

В ходе обсуждения и разговоров люди высказывали сомнения в целесообразности и своевременности проведения выборов, на которые затрачивались большие средства, в то время как тысячи людей находились на грани голода: «О неубранном на полях хлебе не заботятся, а уже начали «звонить» о перевыборах правительства. Пользы от этого никому нет»; «Чем заниматься бездельем, они лучше накормили бы народ, а выборами не накормишь»; «Выбирают-то они хорошо, а вот хлеба в колхозах не дают».

Сильным катализатором роста недовольства была дестабилизация общей экономической ситуации, прежде всего ситуации на потребительском рынке, идущей еще со времен войны, но в то же время имеющей и послевоенные причины. Последствия засухи 1946 г . ограничили объем товарной массы хлеба. Однако и без того тяжелое положение с продовольствием усугубилось из-за проведенного в сентябре 1946 г . повышения пайковых цен, т.е. цен на товары, распределяемые по карточкам. Одновременно сокращался контингент населения, охваченного карточной системой: численность снабжаемого населения, проживающего в сельской местности, с 27 млн. человек была сокращена до 4 млн., в городах и рабочих поселках с пайкового снабжения хлебом были сняты 3,5 млн. неработающих взрослых иждивенцев и 500 тыс. карточек уничтожилось за счет упорядочения карточной системы и ликвидации злоупотреблений. Всего расход хлеба по пайковому снабжению был сокращен на 30%.

В результате подобных мер были снижены не только возможности гарантированного снабжения людей основными продуктами питания (прежде всего хлебом), но и возможности приобретения продовольственных товаров на рынке, где цены быстро поползли вверх (особенно на хлеб, картофель овощи). Возросли масштабы спекуляции хлебом. В ряде мест дело доходило до открытого выражения протеста. Наиболее болезненно известие о повышении пайковых цен встретили низкооплачиваемые и многодетные рабочие, женщины, потерявшие мужей на фронте: «Питание обходится дорого, а семья из пяти человек. Семье денег не хватает. Ждали, будет лучше, а теперь опять трудности, да когда же мы их переживем?»; «Как пережить трудности, когда не хватает денег на то, чтобы выкупить хлеб?»; «От продуктов придется или отказаться, или выкупать их на какие-то другие средства, о покупке одежды нечего и думать»; «Раньше мне было тяжело, но я имела надежду на продкарточки с низкими ценами, теперь и последняя надежда пропала и мне придется голодать».

Еще более откровенными были разговоры в очередях за хлебом: «Нужно теперь больше воровать, иначе не проживешь»; «Новая комедия — зарплату повысили на 100 рублей, а цены на продукты повысили в три раза. Сделали так, чтобы выгодно было не рабочим, а правительству»; «Мужей и сыновей убили, а нам вместо облегчения повысили цены»; «С окончанием войны ждали улучшения положения и дождались улучшения, сейчас стало жить труднее, чем в годы войны».

Обращает на себя внимание непритязательность желаний людей, требующих всего лишь установления прожиточного минимума и ничего сверх того. Мечты военных лет о том, что после войны «всего будет много», наступит счастливая жизнь, начали довольно быстро приземляться, девальвироваться, а набор благ, входящих в «предел мечтаний», оскудел настолько, что зарплата, дающая возможность прокормить семью, и комната в коммунальной квартире уже считались подарком судьбы. Но миф о «жизни-сказке», живущий в обыденном сознании и, кстати, поддерживаемый мажорным тоном всей официальной пропаганды, любые трудности преподносящей как «временные», часто мешал адекватному осознанию причинно-следственных связей в цепи волнующих людей событий. Поэтому, не находя видимых причин для объяснения «временных» трудностей, которые попадали бы под категорию объективных, люди искали их в привычных чрезвычайных обстоятельствах. Выбор и здесь был не слишком широк, все трудности послевоенного времени объяснялись последствиями войны. Неудивительно, что осложнение ситуации внутри страны тоже связывалось в массовом сознании с фактором войны — теперь уже будущей. На собраниях часто звучали вопросы: «Будет ли война?», «Не вызвано ли повышение цен сложной международной обстановкой?». Некоторые высказывались и более категорично: «Настал конец мирной жизни, надвигается война вот и цены повысили. От нас это скрывают, а мы-то ведь разбираемся. Перед войной всегда цены повышают». Что касается слухов, то здесь народная фантазия вообще не знала границ: «Америка порвала мирный договор с Россией, скоро будет война. Говорят, что в город Симферополь доставили уже эшелоны с ранеными»; «Я слыхал, что война идет уже в Китае и в Греции, куда вмешались Америка и Англия. Не сегодня-завтра нападут и на Советский Союз».

Война в народном сознании еще долго будет восприниматься как главное мерило трудностей жизни, а приговорка «только бы не было войны» — служить надежным оправданием всех лишений послевоенного времени, которым, кроме нее, не было уже никаких разумных объяснений. После того как мир переступил черту «холодной войны», эти настроения только усилились; они могли держаться под спудом, но при малейшей опасности или намеке на опасность сразу давали себя знать. Например, уже в 1950 г . во время войны в Корее активизировались панические настроения среди жителей Приморского края, которые посчитали, что раз поблизости идет война, значит, она не минует границ СССР. В результате из магазинов стали исчезать товары первой необходимости (спички, соль, мыло, керосин и др.): население создавало долговременные «военные» запасы.

Одни видели причину повышения пайковых цен осенью 1946 г . в приближении новой войны, другие считали подобное решение несправедливым по отношению к итогам войны прошедшей, по отношению к фронтовикам и их семьям, пережившим тяжелое время и имеющих право на нечто большее, чем полуголодное существование. Во многих высказываниях на этот счет нетрудно заметить и чувство оскорбленного достоинства победителей, и горькую иронию обманутых надежд: «Жизнь-то краше становится, веселее. На сто рублей зарплату увеличили, а 600 отняли. Довоевались, победители!»; «Ну, вот и дожили. Это называется забота о материальных нуждах трудящихся в четвертую сталинскую пятилетку. Теперь понятно нам, почему по этому вопросу собрания не проводят. Бунты будут, восстания, и рабочие скажут: «За что воевали?».

Однако, несмотря на наличие весьма решительных настроений, на тот момент времени они не стали преобладающими: слишком сильной оказалась тяга к мирной жизни, слишком серьезной усталость от борьбы, в какой бы то ни было форме, слишком велико было стремление освободиться от экстремальности и связанных с ней резких поступков. Кроме того, несмотря на скепсис некоторых людей, большинство продолжали доверять руководству страны, верить, что оно действует во имя народного блага. Поэтому трудности, в том числе и те, что принес с собой продовольственный кризис 1946 г ., чаще всего, если судить по отзывам, воспринимались современниками как неизбежные и когда-нибудь преодолимые. Достаточно типичными были высказывания вроде следующих: «Хотя и трудно будет жить низкооплачиваемым рабочим, но наше правительство, партия никогда ничего плохого для рабочего класса не делали»; «Мы вышли победителями из войны, окончившейся год тому назад. Война принесла большие разрушения и жизнь не может сразу войти в нормальные рамки. Наша задача — понять проводимые мероприятия Совета Министров СССР и поддержать его»; «Мы верим, что партия и правительство хорошо продумали проводимое мероприятие, с тем чтобы быстрее ликвидировать временные трудности. Мы верили партии, когда под ее руководством боролись за Советскую власть, верим и теперь, что проводимое мероприятие временное. »

Обращает на себя внимание мотивировка негативных и «одобрительных» настроений: первые опираются на реальное положение вещей, вторые же идут исключительно от веры в справедливость руководства, которое «никогда ничего плохого для рабочего класса не делало». Можно определенно утверждать, что политика верхов первых послевоенных лет строилась исключительно на кредите доверия со стороны народа, который после войны был достаточно высок. С одной стороны, использование этого кредита позволило руководству стабилизировать со временем послевоенную ситуацию и в целом обеспечить переход страны от состояния войны к состоянию мира. Но с другой стороны, доверие народа к высшему руководству дало возможность последнему оттянуть решение жизненно важных реформ, а впоследствии фактически блокировать тенденцию демократического обновления общества.